Десять лет без Кривенко

Десять лет без Кривенко

Десять лет – песчинка в истории. Десять лет – это пропасть в той же истории, когда в ней же кого-то очень и очень не хватает. Десять лет исполняется сегодня с того дня, точнее той ночи, как безумный «Фольскфваген гольф» перевернувшись на трассе, украл у нас Сашка Кривенко, подарив взамен его Вечности. Ему было только 39. До сорока он не дожил чуть больше месяца.

Возможно, высшая мера признания человека, которую мы потеряли, заключается в моделировании ее мыслей и поступков. Что бы она поступила в той или иной ситуации. За что бы похвалила, а за что – дала по морде. Подсознание таким образом никак не может смириться с потерей, требует того общения, которое уже, к сожалению, возможно разве после Страшного Суда. Это, если повезет.

У многих, если не у каждого, кто знал Александра Кривенко и вспоминает о нем, на донышке души, наверное, не раз зародилось вопрос. а что сказал бы Саша сегодня. Ну, скажем, так ли уж много изменилось в наших сердцах, в наших делах или хотя бы в помыслах. Кто точно ответит, почему люди могут быть искренними и благородными во время боя, а уже на следующий день готовы класть завоеванные идеалы на поднос собственной меркантильности и чужим амбициям. Именно здесь как раз и не хватает не сухих, взвешенных и “политически целесообразных” комментариев очередных депутатов и партийцев, а ироничной, связанной рыжими усами, улыбки Саши.

Мне почему-то кажется, будто я знаю, что он ответил бы, сдабривая кофе затяжку сигареты. “Старик, не парься. Все они – педерасты”. ***. Очень не хотелось пафоса, но трудно было от него удержаться.

Успокаивал себя словами Окуджавы о том, что „высокопарных слов не надо опасаться”. Сначала вроде успокоительное оказалось отличным подспорьем. Но через волну… Кривенко и пафос – как-то слишком несовместимо. Если его и прорывало на пафосные высказывания, то мало кто не замечал у них его любимой иронии.

Пусть и печальной. Середина девяностых. На улице Стефаника во Львове существовала тогда кафе „Каштан”, где на внутреннюю презентацию, сиречь дружескую попойку, собрался коллектив только что созданной газеты „Формула Прогресса”. Большинство коллектива – молодые журналисты по 20 „с крючком”, которые, впрочем, уже прошли курс молодого бойца в „Пост-Поступе”.

Собственно, на присутствии в названии слова „Прогресс” настаивала идеолог новой газеты и ее редактор Марьяна Черная. Ее мечтой было, чтобы газету рано или поздно возглавил (хотя бы в почетно-имиджевом статусе шеф-редактора), Саша. Он был одним из немногих журналистов, которых Марьяна, которая часто делила людей на черных и белых, искренне уважала. Кривенко, который не всегда успевал пережевать даже собственные планы, разумеется, отказался. Но на презентацию пришел, ожидаемо получив от Марьяны первый спич.

Все, чего врать, ожидали здравиц, пожелания неслыханного тиража и, возможно, даже „Многая лета”. В крайнем случае – обширной проповеди с обязательным пассажем о передаче эстафеты и дальше в таком духе. Получилось чуть ли не наоборот. Тихо, даже лениво, но без пижонства, Саша поздравил всех с рождением газеты, после чего, кажется, еще тише добавил, чтобы не забывали, что каждое рождение – это первый шаг к смерти. Вписана в несколько секунд речь, больше похожая на некий философский этюд, откровенно не понравилась.

Все, бляха, заведены небывалыми надеждами на развитие новой газеты, готовы упитися к срачу, а он – тоже нам, Великий Философ, на кумар будет пробивать. Радовалась, если не изменяет память, только Марьяна.. Где-то через полгода, как славная газета „Формула Прогресса” тихонько прекратит свое существование. Пройдет совсем мало времени, и Марьяну Черную найдут повешенной в ее временном киевском доме. Через несколько лет не станет и Саши.

Но, слава Богу, и про Марьяну Черную, и про Александра Кривенко у меня остались и светлые, веселые воспоминания. ***. Большими мы обычно бываем на войне. Иначе начинаем скурвлюватися, считать деньги по чужим карманам и беспомощно ругаться, глядя на очередную порцию шантрапы, которая упорно пытается нами поруководить. По такой логике Саша не мог скурвитися априори.

Потому что он все время был на войне. На своей собственной войне, которую без суетливого пафоса объявил рагулизма, жлобству и пристосуванству. “Синдром проигранной войны”. Так назвал свой сборник эссе Саши его товарищ Владимир Павлов. Трудно сказать…

Александр проигрывал битвы, но войны – нет. Это же лучше, чем обречено кинговский “мы выиграли все сражения, но проиграли войну”. …А война продолжается вне. Пусть она теряет своих лучших полководцев. Пусть она и похожа больше на партизанскую.

Но война. Самые большие враги – жлобство и рагулизм – были почти незаметны среди многотысячного племени майданов. Они и сейчас умело маскируются в сиянии победных фейерверков и между нотами революционных гимнов. Но тихой сапой, прошмыгнув между сапогами зачудованих и преданных повстанцев, они вывешивают свои физиономии на парсун трибун, умащивают свои обвисшие зады в кожаные кресла престижных кабинетов, тянут свои потные руки к флагштоков, на которых свежий ветер развивает НАШИ флаги. Сашка не хватает хотя бы потому, что жлобство и рагулизм больше всего боятся не оружия пафоса.

Для них самое страшное – смех и ирония, которая уменьшает их выдуманное величие до уровня червя. Смех, пусть иногда самоїдливий, и ирония, пусть часто печальна, были пулями крупнейшего калибра, которые безжалостно вылетали из кривенкового нагана, сиречь пера. ***. “Когда пилот идет на задание, как на подвиг, значит, он не готов к заданию”. Почему именно эти слова.

А все очень просто. Саша, как мне кажется, никогда не совершал подвигов. Но и задачи он выполнял только те, что сам ставил перед собой… И чувствовал духовную силу плюнуть тогда, когда для работы над задачей не хватало силы морального. Когда Кривенко на личное приглашение Рабиновича пошел работать на “плюсы”, он ни перед кем из львовских журналистов не “понтовался”.

Так и говорил. “Там хорошо платят”. Когда Кривенко покидал тогдашние “рабіновицькі” “плюсы”, он, не в пример многим нынешним шмаркачам – “борцам за свободу слова”, не сказал ни слова о политическом давлении. Он был конкретный. “Знаешь, старик, очень тяжело открывать рот в момент, когда тебя используют сзади”.

Это почти афоризм… Вообще афоризмы часто сыпались из Сашиных уст. Некоторые из них сейчас стоило бы цитировать на лекциях студентам-журналистам. Когда определенные люди, которые считают себя оппозицией, начинают учить “оппозиционности” журналистов, я всегда вспоминаю его слова, сказанные во Львове во время заседания по созданию Комиссии по журналистской этике. “Оппозиция любит прессу до тех пор, пока пресса ей лижет”.

Кривенко имел в “лизальному” месте как оппозицию, так и власть… Шли годы. Саша сменил много проектов и, разумеется, у него каждый раз возникали новые двадцатилетние. А он, как рассказывали те, кому потрафило работать с ним в столице, оставался таким же открытым к юности, правда, его неизменная ирония становилась все более печальной, точнее печальнішою. В нечастые киевские встречи за пивом Саша выглядел каким-то измученным то ли просто разочарованным.

Но, очевидно, энергия в нем жила. Жила и заставляла каждый раз прыгать в авто, чтобы мчаться страной, чтобы набираться новых впечатлений, а прежде всего дарить их другим, учить новых афоризмов и целесообразности употребления слова „старый”. Так он обращался к собеседникам, словно сразу снимая барьер между поколениями, статусами и другими социальными прибамбасами. Когда автор этих строк в начале девяностых, уже тогда романтическим и еще тогда наивным второкурсником, “клюнув” на объявление, пришел в легендарный “Пост-Поступ”, он был зачарованный. Оказывается, главного редактора – почтенного усатого мужика – можно называть на “ты”, ходить с ним на перекуры и обращаться не “Александр Анатольевич”, а “Саша”.

И в свои двадцать лет слышать от редактора “старый”. ***. За те двое суток все журналисты заглянули в глаза смерти. Через объектив Процюкової камеры или прищуренным глазом Кривенко. А следовательно напомнили себе, что жизнь коротка, а светлая надежда стоит того, чтобы прожить его на совесть, в том числе не потеряв профессиональной чести.

К сожалению, надежды так и осталось чаяниям относительно многих. Но не для тех, кого память об Александре раз побуждает вынимать из кобуры свое перо, микрофон или камеру и идти на незавершенную ним войну. И это, Саша, извини за пафос, Твоя самая большая победа. Фото. www.umoloda.kiev.ua.

Related posts:

Leave a Reply